Чердак в бабушкином доме пахнет так, как пахнет само время — пылью, сухой мятой и немного мышами. Настя стояла на шаткой лестнице, одной рукой держась за балку, а второй пытаясь нашарить выключатель. Лампочка под закопченным плафоном зажглась нехотя, желтым тусклым светом выхватывая из темноты груды старья.
— Ну и зачем я сюда полезла? — вслух спросила она саму себя. Ответа не последовало, если не считать шороха мыши, шмыгнувшей за рассохшийся комод.
Настя вздохнула. Ей было двадцать семь, и жизнь её в последнее время напоминала точно такой же захламленный чердак. Работа в офисе, где её не ценили, личная жизнь, похожая на затянувшуюся серию неудачных свиданий с кандидатами на вылет, и вечное чувство, что она плывет не по течению, а против него, да еще и с камнем на шее. Мама всегда называла её непутевой. «Настенька, ну почему у людей всё как у людей, а ты вечно в какие-то истории влипаешь?» Влипала. Честно говоря, влипать у неё получалось лучше всего. Очередной шеф, который вместо премии выдал «ценный опыт». Очередной парень, который вместо предложения руки и сердца попросил в долг до зарплаты и исчез. Счастливый амулет бы ей не помешал, думала Настя, перебирая стопки пожелтевших газет. Только где ж его взять, такой амулет, чтоб работал безотказно?
В углу стоял старый фибровый чемодан с облупившимися углами. Настя дернула за ржавые застежки, и они, словно только этого и ждали, с лязгом поддались. Внутри, на выцветшем атласе, лежали бабушкины сокровища: вышитые крестиком рушники, кружевной воротничок, несколько конвертов с пожелтевшими письмами и… маленькая коробочка из-под монпансье.
Внутри коробочки, на ватке, лежал он.
С виду — старая брошь. Тусклый серебристый металл, похожий на мельхиор, и камень мутно-зеленого цвета, размером с крупную горошину. Но камень этот был странным: внутри него, в самой глубине, будто плыла золотистая искра. Настя повертела брошь в руках, и та неожиданно приятно обожгла пальцы — не жаром, а словно слабым электрическим разрядом. Настя хмыкнула и, повинуясь внезапному порыву, приколола брошь к своей старой джинсовой куртке.
— Красиво, — сказала она вслух. — Бабушка, привет. Если ты там есть, сделай так, чтобы я наконец нашла нормальную работу и нормального мужика. А то сил моих больше нет быть непутевой.
Мышь под комодом противно пискнула, будто рассмеялась.
Настя спустилась с чердака, чувствуя себя немного дурой. Разговаривать с умершей бабушкой и верить в брошку? Серьезно? Она сняла куртку и бросила её на спинку стула. Брошь осталась висеть на джинсе, поблескивая в луче заходящего солнца.
На следующее утро случилось первое странное событие.
Настя пришла в свой опостылевший офис, ожидая очередного разноса от начальника. Но вместо этого её вызвали в отдел кадров и сообщили, что её переводят в новый филиал с повышением зарплаты и должности. Начальник, который её терпеть не мог, внезапно уволился. Просто написал заявление «по собственному» и уехал к морю. Коллеги смотрели на Настю с недоумением и плохо скрываемой завистью. А Настя, ошарашенная, держалась рукой за воротник блузки, под которым, на цепочке, теперь висела бабушкина брошь. Сама не заметила, как надела её утром.
— Повезло, — выдохнула соседка по кабинету Ленка. — Тебе всегда везет, Настька!
Везет? Настя хмыкнула про себя. Везло ей, как утопленнику. Или это всё-таки амулет?
Но настоящие чудеса начались позже. В тот же день, выходя с работы, Настя нос к носу столкнулась с мужчиной, который вылетел из дверей соседнего бизнес-центра. Они синхронно отшатнулись, и у него из рук выпала стопка бумаг.
— Чёрт, извините! — мужчина присел собирать листы. Настя присела рядом.
Так она познакомилась с Игорем. Высокий, симпатичный, с чуть взъерошенными волосами и очень добрыми глазами. Он работал архитектором в проектном бюро. Они разговорились, и он вдруг предложил:
— Слушайте, может, выпьем кофе? Я тут рядом знаю одно место, там варят такой раф, что пальчики оближешь. В качестве извинений за то, что чуть не сбил вас с ног.
Настя, которая обычно в таких ситуациях начинала мямлить и отказываться, вдруг с удивлением услышала свой голос:
— С удовольствием.
Они просидели в кофейне до закрытия. Говорили обо всем на свете: о кино, о книгах, о дурацких привычках, о том, как пахнет дождь в городе и о чем шепчутся старые здания. Настя впервые за долгое время смеялась искренне, не пытаясь казаться умнее или интереснее, чем она есть. Игорь слушал её так, будто она рассказывала самую захватывающую историю на свете.
— Ты невероятная, — сказал он, когда они вышли на улицу. — Я не хочу показаться навязчивым, но… мы можем увидеться завтра?
Настя кивнула, чувствуя, как под пальто горячей точкой пульсирует брошь.
Вернувшись домой, она подошла к зеркалу. Достала амулет, положила его на ладонь. Золотистая искра внутри камня переливалась, казалось, она стала ярче и подвижнее.
— Бабушка, это ты? — прошептала Настя. — Или я просто сошла с ума от свалившегося счастья?
Она легла спать, сжимая брошь в кулаке. Снился ей странный сон: бабушкин дом, чердак, и бабушка, сидящая за старым дубовым столом. Она перебирает какие-то бумаги и, не поднимая головы, говорит: «Амулет, Настенька, он с характером. Он не каждому дается. А если дастся, то душу твою читает. Ты его носи, да смотри, не обмани. Он ошибок не прощает».
Настя проснулась в холодном поту. Часы показывали три ночи. За окном выла собака. А в соседней комнате отчетливо скрипнула половица. Там никого не было, Настя жила одна. Но звук был такой явственный, будто кто-то прошелся по комнате. Она вскочила, включила везде свет. Никого.
Утром позвонила мама. Голос у неё был странный, взволнованный.
— Настя, ты как? Всё нормально? — спросила она без обычного приветствия.
— Мам, да нормально. А что случилось?
— Да сама не знаю. Мне бабушка твоя, царствие ей небесное, сегодня ночью приснилась. Стоит у порога и говорит: «За дочкой пригляди. Амулет она мой нашла. Пусть бережет его. И себя пусть бережет. Ибо не для всех он счастье приносит».
У Насти похолодели руки. Она посмотрела на брошь, лежащую на тумбочке. В утреннем свете камень казался просто мутным стеклом, никакой золотистой искры внутри не было.
— Мам, это просто сон, — выдавила она из себя.
— Сон не сон, а ты этот амулет, если нашла, не носи всё время. Пусть отдыхает. Слышишь?
— Хорошо, мам.
Она положила трубку. С одной стороны — взлет на работе, знакомство с Игорем, настоящим принцем, казалось бы. С другой — ночные скрипы, мамин звонок, странный сон. Бабушка говорила про характер амулета. Что он ошибок не прощает. Но какие ошибки может совершить она, обычная непутевая Настя? Разве это ошибка — хотеть быть счастливой?
Настя решила, что сходит с ума от паранойи. Нужно просто жить и радоваться. Тем более что жизнь, наконец, наладилась. Она спрятала брошь в шкатулку, решив последовать совету мамы и не носить её постоянно.
Встреча с Игорем состоялась на следующий день. Потом ещё одна. И ещё. Они стали встречаться каждый вечер. Он оказался именно таким, о ком она мечтала: внимательным, заботливым, успешным. Но однажды вечером, когда они сидели в парке, он спросил её о семье. Настя начала рассказывать о бабушке, о доме, и вдруг, сама не ожидая от себя, соврала.
— Бабушка была известной художницей, представляешь? В Париже её выставки проходили. А этот дом, где я выросла, вообще старинная дворянская усадьба.
Она и сама не поняла, зачем это сказала. Просто хотелось показаться в его глазах интереснее, значимее, чем просто «девушка из простой семьи». Игорь восхищенно слушал, а Настя чувствовала, как у неё начинает чесаться рука. То самое место, куда она прикалывала брошь. Чесалось так, будто тысяча муравьев бегала по коже.
Она извинилась и ушла в туалет. Закатала рукав. На запястье, чуть выше пульса, проступило тонкое красное колечко, похожее на ожог. Настя потёрла его, но оно не проходило. А брошь, оставленная дома в шкатулке, вдруг явственно, будто в голове, зазвенела. Тонко и тревожно, как комариный писк.
Настя вернулась за столик, стараясь не показывать беспокойства. Игорь улыбался, рассказывал о своем проекте, но она уже не слушала. Она думала только об одном: что значит этот звон и это красное кольцо?
Когда она вернулась домой, брошь лежала в шкатулке смирно. Настя взяла её в руки, и камень полыхнул алым светом, на мгновение ослепив её. В ту же секунду в прихожей раздался грохот — с полки упала ваза, та самая, бабушкина, хрустальная, которую она берегла как зеницу ока. Ваза не разбилась, но на ней появилась длинная трещина.
— Что происходит? — прошептала Настя, глядя на своё отражение в потемневшем стекле. — Это предупреждение? Или наказание?
Ей стало по-настоящему страшно. Впервые в жизни она испугалась не увольнения, не одиночества, а той силы, которую сама же разбудила, приколов к куртке бабушкину безделушку. Счастливый амулет, который нашла непутевая Настя, оказался не просто побрякушкой. Он был живым. И он требовал честности.
На следующий день на работе случилось нечто, что окончательно выбило её из колеи. В бухгалтерию пришли с проверкой, и вдруг выяснилось, что уволенный начальник, пока работал, провернул махинации с деньгами, подставляя при этом весь отдел. Подозрение пало на Настю, как на его «любимицу», которую он внезапно повысил. Её вызвали к директору.
— Настя, объясните, — директор, сухой мужчина в очках, смотрел на неё поверх монитора. — Почему во всех документах фигурирует ваша электронная подпись?
— Я… я не знаю, — пролепетала она. — Я ничего не подписывала. Честно.
— Честность, Настя, в наше время — понятие растяжимое, — усмехнулся он. — Будем разбираться. Пока вы отстраняетесь от работы до выяснения обстоятельств.
Она вышла из кабинета на ватных ногах. Только что обретенная работа, повышение — всё рухнуло в одно мгновение. И в этом не было вины амулета. В этом была вина её уволенного начальника. Но почему-то Настя была уверена: брошь здесь тоже приложила руку. Она как будто проверяла её на прочность. Убрала одно препятствие (начальника-самодура), но тут же создала другое, во сто крат серьезнее.
Вечером позвонил Игорь. Голос его звучал непривычно холодно.
— Насть, привет. Слушай, я навел справки… ну, по поводу твоей бабушки-художницы и усадьбы. Ты извини, но в архивах нет никаких данных. И в союзе художников о такой фамилии не слышали. Зачем ты мне соврала?
Настя молчала, чувствуя, как горит запястье под браслетом часов.
— Игорь, я могу всё объяснить…
— Не надо. Я не люблю, когда мне врут. Тем более с самого начала. Думаю, нам не стоит продолжать.
Он повесил трубку. Настя села прямо на пол в коридоре. Всё вернулось на круги своя. Точнее, стало в сто раз хуже. Она лишилась работы, лишилась мужчины, который ей нравился. Бабушкина ваза треснула. А виновата во всём была только она сама. И её глупая привычка приукрашивать действительность.
Она подошла к шкатулке. Открыла её. Брошь лежала, тускло поблескивая зловещим зеленым светом.
— Ты меня наказываешь? — спросила она вслух. — За вранье? За то, что я хотела казаться лучше? Но я же не со зла!
В комнате стало холодно. Настя явственно услышала вздох. Старческий, усталый вздох. Обернулась — никого.
А потом брошь заговорила.
Нет, не голосом, а образами. Перед глазами Насти вдруг поплыли картины: старая деревня, бабушка, ещё молодая, стоит перед зеркалом с этой брошью на груди. Рядом мужчина, красивый, статный. Он улыбается, протягивает к ней руки. И вдруг картина меняется: тот же мужчина стоит на коленях, бабушка плачет, срывает с груди брошь и швыряет её на пол. Камень вылетает из оправы.
Следующая картина: бабушка, уже старше, сидит у окна, держит в руках починенную брошь и шепчет: «Прости меня, дуру старую. Не тебя винить надо было, а себя. Ведь амулет тут ни при чем. Он только правду показывает. А правда глаза колет».
Настя очнулась на полу. Щеки были мокрыми от слез. Она поняла всё. Счастливый амулет из бабушкиного рассказа не приносил счастья просто так. Он был катализатором. Он притягивал события, но события эти были зеркалом души того, кто его носил.
